Финансовый парфюмер, там где запах денег... (perfume007) wrote,
Финансовый парфюмер, там где запах денег...
perfume007

Categories:

Преодолеть ресурсное проклятие

Когда речь идет о преодолении ресурсного проклятия, специалисты обращают внимание как на экономические показатели — рост и диверсификацию экономики, так и на социальный — развитие демократии. При этом диверсификация не является самоцелью, но она способствует экономическому росту11, обеспечивает хотя бы частичное сохранение уровня ВВП при исчерпании ресурсов и решает ряд других экономических проблем, о которых речь пойдет ниже.
Традиционно считается, что из стран, богатых ресурсами, успешными с точки зрения экономического роста и диверсификации экономики являются Норвегия, Канада, Австралия, Чили, Малайзия и Ботсвана12. Некоторые исследователи добавляют в группу ресурсных успешных и другие страны: Таиланд, Индонезию и Шри-Ланку [Coxhead, 2007]. Страны Юго-Восточной Азии развили экспорт товаров легкой промышленности. Особенность Чили в том, что страна диверсифицировалась в отрасли, очень близкие к сырьевым, но требующие более высоких технологических навыков, нежели традиционное сельское хозяйство: производство рыбы и виноделие.

Сегодня у этих стран низкие доли как природного капитала в совокупном, так и природной ренты в ВВП (см. таблицы 2 и 4). Это говорит о том, что они действительно диверсифицировали свои экономики и создали (или сохранили и приумножили) свой нематериальный капитал.

К самым отстающим чаще всего относят Демократическую Республику Конго (в 1971–1997 годах Заир), Анголу, Боливию и Венесуэлу; в списке отстающих также называют Габон и Замбию.

Демократическая Республика Конго, бывшая колония Бельгии, получила независимость в 1960 году. Страна располагает месторождениями алмазов, является одним из ведущих производителей кобальта и меди, добывает нефть и природный газ. Однако с 1960 года по сегодняшний день Конго демонстрирует средние темпы роста ВВП на душу населения — минус 1,7 %, а общее падение этого показателя достигло 60 %. Худший результат у диктатора Мобуту, правившего в стране в 1971–1997 годах, когда ее ВВП на душу сокращался на 4 % в год (тогда как в первые годы после получения независимости, то есть во время гражданской войны, он даже подрастал). Сейчас Демократическая Республика Конго — одна из самых бедных в мире: ее ВВП на душу в 2015 году составил 456 долларов. Падение этого показателя обусловлено в том числе и быстрым ростом населения: с 1960 по 2015 год оно увеличилось с 16 млн до 77 млн, то есть в 4,8 раза.

Ангола, бывшая колония Португалии, провозгласила независимость в 1976 году. С этого момента до 2002 года в стране шла гражданская война. Статистика относительно размера ВВП доступна лишь с 1986 года, и Ангола с ее 1,3 % годового роста ВВП на душу населения с этого года выглядит сносно. Однако нужно учитывать, что, во-первых, в период с 1976 по 1985 год ВВП, скорее всего, сильно сокращался, а во-вторых, уровень ВВП на душу 1986 года был превышен только в 2006 году (нижний пик пришелся на 1993 год, когда ВВП составил 65 % от уровня 1986-го). Рост с 2003 года составил впечатляющие 5,5 % в год, но это рост с очень низкой базы.

Что касается Боливии, то ее средние темпы роста ВВП на душу населения с 1960 года в 1,1 % раскладываются на стагнацию вплоть до 2002 года, когда рост ВВП на душу в среднем составил всего 0,5 % в год, и относительно быстрое развитие с 2003 года, когда средний темп был равен 3,3 %.



Не во всех странах прогресс является устойчивым. Сейчас Венесуэла с ее нулевым средним ростом ВВП на душу населения с 1961 года считается отстающей страной, но в отдельных ранних исследованиях ресурсного проклятия ее относят к успешным. Не в последнюю очередь это связано с тем, что в 1958 году Венесуэла перешла к демократическому режиму правления и была самой «продвинутой» в этом отношении страной Латинской Америки. Некоторые авторы [Dunning, 2008] называют Венесуэлу 1970-х «оазисом демократии»: когда демократические режимы на континенте рушились, она даже предоставляла убежище либерально настроенным изгнанникам из других стран. На этот же период пришелся пик нефтяных цен и экономического процветания: пик ВВП на душу населения в реальном выражении был достигнут в 1977 году. Падение нефтяных цен в 1980-х вкупе с национализацией нефтяной промышленности в 1976 году привели к сокращению нефтяных доходов. Положение настолько ухудшилось, что в 1992-м имел место неудачный военный переворот (возглавлявшийся Уго Чавесом). С 1998 года, после прихода Чавеса к власти законным путем, происходил постепенный отказ от демократических и рыночных ценностей при одновременном ухудшении экономического положения страны.

Еще один пример — Индонезия, которая довольно эффективно воспользовалась нефтяными доходами в 1980-е и 1990-е годы. Однако современные исследователи, говоря об Индонезии, делают оговорку: установление авторитарного режима рано или поздно ведет и к высокой коррупции [Gelb, 2011]13. При этом проблем с темпами роста у Индонезии по-прежнему нет: в 2000-х и 2010-х годах страна продолжает развиваться даже быстрее, чем ранее.

МЕХАНИЗМЫ ТРАНСМИССИИ РЕСУРСНОГО ИЗОБИЛИЯ В РЕСУРСНОЕ ПРОКЛЯТИЕ
Обычно механизмы трансмиссии ресурсного изобилия в проклятие делят на две большие группы: макроэкономические и политэкономические.

К первой группе относят «голландскую болезнь», которая заключается в том, что из-за экспорта ресурсов по высоким ценам национальная валюта укрепляется — и это снижает прибыльность и конкурентоспособность других отраслей. На фоне высоких цен на сырьевые товары вложения в перерабатывающий сектор становятся неприбыльными по сравнению с вложениями в добывающий.

Между тем развитие обрабатывающей промышленности и диверсификация имеют свои плюсы. Во-первых, как уже упоминалось, в странах с диверсифицированной экономикой выше долгосрочный рост ВВП. Во-вторых, диверсификация сглаживает волатильность, о минусах которой речь пойдет чуть ниже. В-третьих, она стимулирует занятость. Последнее особенно важно для стран с быстрорастущим населением. Добывающая же промышленность, создавая большой процент ВВП, дает относительно небольшой процент занятости экономически активного населения. Например, в Ботсване с начала 1980-х вплоть до начала 2000-х годов она создавала 40 % ВВП и всего 4 % рабочих мест [Iimi, 2006].

Однако, трудно согласиться с тем, что диверсификация в обрабатывающие отрасли помогает росту производительности в экономике за счет более быстрого обучения экономических субъектов. Некоторые экономисты полагают, что и добывающая промышленность, и даже сельское хозяйство неплохо справляются с этим, так как в наше время их технологический уровень может быть очень высоким.

«Голландская болезнь» обычно приводит к ценовым перекосам в национальной экономике: цены на импортируемые товары или произведенные в стране, но конкурирующие с импортом не растут, тогда как цены на товары и услуги, которые не соперничают с импортом, увеличиваются сильно. В первую очередь это касается жилья.

Как отдельную причину ресурсного проклятия выделяют не только высокие цены на сырьевые товары, но и их волатильность. В ряде работ, например [van de Ploeg, Poelhekke, 2009], [Leong, Mohaddes, 2011] и [Cavalcanti, et al., 2012], утверждается, что на темпы роста влияет не столько ресурсное изобилие, сколько колебания цен на сырьевые товары, вызывающие, в свою очередь, колебания валютного курса. Их авторы полагают, что ресурсное изобилие работает в плюс, но отрицательный эффект волатильности может перевешивать. На интуитивном уровне понятно, что волатильность — серьезная экономическая проблема для ресурсных экономик. Так, в случае Нигерии падение нефтяных цен со 150 до 50 долл./барр. означает 50%-ное сокращение ВВП [Gelb, Grasmann, 2010]. Также считается, что волатильность вызывает резкие перетоки капитала и рабочей силы между секторами, что сопряжено с повышенными транзакционными издержками.

Между тем гипотеза о том, что долгосрочный тренд на сырье является понижательным, выдвигавшаяся в 1950-е годы, не нашла статистического подтверждения. Соответственно, проблемы ресурсозависимых стран не могут быть связаны с ценовым трендом.

Вторая группа причин связана с государственным управлением. Ресурсное изобилие стимулирует активность в поисках ренты (rent seeking), сопряженную с коррупцией и высокими государственными расходами («прожорливостью»14), увеличивает вероятность политических репрессий и военных конфликтов. Экономисты сходятся в том, что в странах с низким уровнем институционального развития ресурсное изобилие порождает авторитарные институты и даже анархию, при которой невозможно гарантировать права собственности. Большая рента — слишком лакомый кусок для правителей, и стремление взять ее под контроль может стать причиной ожесточенной борьбы за власть и вооруженного конфликта. Например, гражданская война в Бельгийском Конго, разразившаяся после получения страной независимости в 1960 году, связана со стремлением богатой медью провинции Катанга (позже переименованной в Шабу) отделиться от нового государства. Одной из причин гражданской войны в Анголе стал контроль над нефтеносной провинцией Кабинда. Таких примеров множество.

ГОСУДАРСТВО-РАНТЬЕ
Иранский экономист Хусейн Махдави, описывая ситуацию в Иране во время правления шаха Пехлеви, ввел понятие государства-рантье [Mahdavy, 1970]. Государство-рантье возникает, когда большая часть ВВП генерируется через природную ренту, особенно если она характеризуется большими объемами, волатильностью, географической концентрацией (она способствует сохранению контроля над рентой) и контролем государства.

Возможным следствием является рост расходов бюджета во времена ресурсного бума до уровня, который экономика не может эффективно абсорбировать (в частности, ухудшается качество государственных инвестиций) и поддерживать, когда наступает спад. Такие расходы могут включать:

завышенные по сравнению с возможностями бюджета или пенсионных фондов пенсии;
раздутые зарплаты в госсекторе, в частности в полиции и армии;
выплаты растущему числу государственных служащих;
крупные вложения в инфраструктурные проекты;
энергетические субсидии (одна из наиболее популярных форм распределения природной ренты).
Финансирование нерационально высокой занятости в госсекторе, а также завышенные пенсии и зарплаты считаются политически привлекательным способом распределения природной ренты. Они являются косвенной формой подкупа избирателей с целью выиграть следующие выборы [Robinson, 2006]. Вывод о том, что ресурсные бумы могут приводить к раздутым зарплатам в госсекторе, делают, например, авторы относительно ранних работ [Gelb, 1988], [Gelb, Knight, Sabot, 1991], [Bates, Collier, 1993] и [Auty, 2001]. Они иллюстрируют это на примерах Мексики, Эквадора, Венесуэлы, Замбии и Тринидада и Тобаго. Авторы [Medas, Zakharova, 2009], исследовав период высоких нефтяных цен в середине 2000-х, пришли к выводу, что доходы от нефти привели к росту зарплат в госсекторе Алжира, Азербайджана, Ирака, Нигерии, Йемена и тех же Венесуэлы и Тринидада и Тобаго. Согласно [Moss, et al., 2015, p. 65], в Восточном Тиморе, где 50 % населения живет на 1,25 доллара в день, минимальная пенсия военного составляет 276 долларов, и такие пенсии отражают не экономическую реальность, а потенциал военных по дестабилизации обстановки в стране. Согласно расчетам Всемирного банка, в 1990-х годах в нефтедобывающих странах Залива до 80 % граждан были заняты в госсекторе [World Bank, 2004, p. 98].

В отношении роста доходов у сотрудников госсектора показателен пример Бразилии, где нефтяная компания Petrobras обязана распределять 3 % своей выручки муниципалитетам. Распределение зависит как от расположения нефтяных месторождений и транспортной инфраструктуры, так и от числа жителей. Данные выплаты составляют до 30 % доходов муниципальных бюджетов. Авторы [Caselli, Michaels, 2009], исследовавшие, как получение нефтяных доходов влияет на благосостояние населения страны, пришли к выводу, что нефтяные поступления привели к росту средней площади жилья муниципальных служащих без соответствующего роста у остальных жителей, а также к более частому упоминанию случаев коррупции в муниципалитетах с высоким уровнем добычи.

Согласно исследованию [Gelb, 1988], вложения в инфраструктурные проекты могут быть потеряны из-за того, что в период спада не найдется денег на их содержание, из-за чего они быстрее амортизируются.

Несмотря на высокую затратность энергетических субсидий, они очень распространены. Так, почти все латиноамериканские страны субсидируют электроэнергию. В Венесуэле субсидируется бензин. В Туркменистане жители пользуются бесплатным электричеством, а газ очень дешев. В Саудовской Аравии субсидируют электричество и питьевую воду. На 2003 год, то есть при относительно дешевой нефти, энергетические субсидии составляли 21,7 % ВВП Ирана, в 2008 году они выросли до 30 %15. В Нигерии в 2011 году субсидии достигли 25 % расходов бюджета. Субсидии на воду и электричество обошлись бюджету Саудовской Аравии в 2011 году в 20 и 13 млрд долларов соответственно. В Египте в 2011-м субсидии на нефтепродукты составили 7 % ВВП и 25 % бюджета [Moss, et al., 2015, p. 94]. Энергетические субсидии часто не отражаются в бюджете: в Нигерии, Боливии, Алжире и Азербайджане они осуществляются за счет прибыли нефтяных компаний [Medas, Zakharova, 2009].

Энергетические субсидии не только отвлекают ресурсы бюджета, которые могли бы использоваться на другие цели, но и искажают рыночную систему цен, приводят к завышенному и неэкономному потреблению энергии16. При этом субсидии еще и регрессивны: субсидируется в основном потребление богатых, которые энергии тратят больше17. В качестве одиозного примера приводится строительство больших частных бассейнов с подогревом на газу в Эквадоре — стране, где энергетические субсидии одни из самых высоких в мире и в два раза выше, чем весь бюджет на образование [Sinnott, de la Torre, 2010, p. 31].

Одним из редко упоминающихся проявлений государства-рантье является искусственное стимулирование импортозамещения: отечественное производство способствует занятости. Еще одной проблемой богатых ресурсами стран может стать накопление больших долгов во время экономического бума, поскольку их бюджетная политика слишком проциклична и государство тратит даже больше, чем зарабатывает, финансируя дефицит заимствованиями. Этот эффект обнаружен авторами [Reinhart, Reinhart, 2008] у стран с низкими доходами. По их мнению, рост заимствований во время бума увеличивает вероятность дефолта в период снижения цен на сырье. При этом государство не только само увеличивает заимствования, но и гарантирует частный долг.

Все эти перекосы — как раздутый госсектор, так и субсидии — замедляют экономический рост. Экономические субъекты проявляют непродуктивную активность «в поисках ренты», вместо того чтобы заниматься созидательной деятельностью.

Помимо экономических перекосов, у государства-рантье возникают и неполадки в функционировании гражданского общества. Они вызваны, в частности, тем, что государство собирает поступления в бюджет с добывающего сектора через непосредственное участие в нем (дивиденды), налогообложение компаний и экспортные пошлины. Так, правительства богатых нефтью Алжира, Омана, Кувейта и Ирана получают от налогообложения товаров и услуг не более 10 % по сравнению с 25 % в Иордании, Ливане и Тунисе, где нефти нет [Moss, et al., 2015, р. 45]. Показателен пример демонтирования налоговой системы в Саудовской Аравии после введения нефтяного эмбарго в 1973 году. Тогда были отменены большинство налогов на граждан и резидентов страны; введены пятилетние налоговые каникулы для иностранных компаний, впоследствии продленные; отменен подоходный налог на граждан и гастарбайтеров; ликвидирована частная система социального страхования и вместо нее создана государственная; прекращено взимание закята (налога в пользу бедных и на финансирование распространения ислама); отменены косвенные налоги, плата с паломников в Мекку, дорожный налог и пр. [Chaudhry, 1997]. На Аляске с учетом выплат из фонда налоги на жителей отрицательные [Dunning, 2008, p. 46].

Традиционно считается, что низкие налоги и отсутствие необходимости собирать их с населения и мелкого бизнеса ведут к нарушению подотчетности государственных чиновников перед избирателями. Бывший губернатор Аляски Джей Хаммонд в своих воспоминаниях о создании Постоянного фонда штата Аляска (Alaska Permanent Fund) сожалеет, что не заблокировал решение об отмене подоходного налога, за которое высказались в 1980 году на референдуме жители штата. С высоты прожитых лет Хаммонд язвительно комментирует: «Жители Аляски думали своими кошельками, а не головами» [Hammond, 2012, p. 24]. Теперь он полагает, что лучше было сохранить налог, но увеличить выплаты жителям из фонда за счет сокращения трансфертов на финансирование бюджета.

Хутан Шамбайяти [Shambayati, 1994] полагает, что в государстве-рантье слабость социального давления, направленного на улучшение экономической политики, объясняется низкими налогами и щедрыми социальными программами. Все это отнимает у оппозиции стимулы поднимать экономические вопросы. Мы наблюдаем подобное в России: у оппозиции нет особых экономических требований. Некоторые авторы утверждают даже, что страны, получающие доходы в основном от нефти, в большей степени попирают права человека и даже занимаются репрессиями [DeMeritt, Young, 2013].

Алан Гелб пришел к выводу, что ключевой вопрос состоит в том, как расходуется рентный доход. Еще в 1986 году он дал главную рекомендацию для стран, богатых ресурсами: рост расходов, вызванный ценовыми бумами, должен быть умереннее, чем это бывает на практике [Gelb, 1986]. Вывод Гелба актуален и сегодня. Соответственно, хорошие институты — это такие, которые не позволяют неэффективно тратить природную ренту.

ИНСТИТУТЫ ВООБЩЕ И КАЧЕСТВЕННЫЕ ИНСТИТУТЫ
Один из самых известных исследователей институтов и нобелевский лауреат Дуглас Норт в программной статье «Институты» [North, 1991] определил их так: «Институты — это ограничения, установленные человеком, которые структурируют экономическое, политическое и социальное взаимодействие. Они состоят из неформальных ограничений (санкции, табу, обычаи, кодекс поведения) и формальных правил (конституция, законы, права собственности)». Согласно Норту, институты определяют палитру выбора экономических субъектов, транзакционные и производственные издержки, прибыльность и целесообразность той или иной экономической деятельности. Институты определяют систему стимулов в экономике и задают направление изменений — экономический рост, стагнация или падение.

В случае институтов «круговорот веществ в природе» выглядит так: формальная политическая власть создает экономические институты, которые, в свою очередь, определяют распределение ресурсов, а оно ведет к реальной политической власти (может отличаться от формальной).

Теоретики институтов считают, что экономические и политические институты взаимно влияют друг на друга: если политическая власть — это монополия узкой группы, то права собственности всех остальных не могут быть хорошо защищены. С другой стороны, если экономические институты ведут к неравному распределению ресурсов, то политические институты не могут быть демократическими.

К экономическим институтам в первую очередь относят те, которые определяют права собственности; регулируют исполнение контрактов, взаимодействие между экономическими субъектами и барьеры на вход. Главными политическими институтами считаются форма правления, ограничения на поведение политиков и элит, разделение властей, избирательное право (в случае демократии). Институтом также считается уровень коррупции — правда, трудно сказать, экономический это институт или политический (группа PRS, выпускающая справочник по страновым рискам, относит уровень коррупции к политическим).

В эмпирических исследованиях в качестве меры развития институтов обычно используют те или иные индексы. Их краткие описания содержатся в Приложении 1 к настоящему документу. В таблице 5 ниже мы суммируем, какие институты какими индексами оцениваются.



Касательно таблицы 5 нужно заметить, что к институтам, отвечающим за организацию взаимодействия между экономическими субъектами, помимо законодательства о банкротстве и трудового права относится антимонопольное регулирование, качество которого, однако, не рейтингуется ни одним из индексов.

Оценки одной и той же страны по разным индексам необязательно близки. Характерным примером является Россия, рейтинг которой «Ведение бизнеса» (Doing Business) в 2016 году составил 73,218 — это 39-е место в мире, лишь немногим ниже, чем у Японии. Между тем по индексу восприятия коррупции Россия находится на 119-м месте из 169.

Некоторые исследователи в качестве меры институтов опирались на такие индикаторы, как доля англоговорящего населения или населения, говорящего на одном из основных европейских языков, и даже расстояние от экватора (см., например [Alexeev, Conrad, 2009] и [Arezki, Ploeg, 2007]). Данные меры качества институтов представляются нам сомнительными с теоретической точки зрения, хотя иногда они оказываются статистически значимыми.

Ответим теперь на вопрос, какие институты можно считать качественными и эффективными. Ответ содержится в методологии расчета индексов, оценивающих качество институтов. Опишем здесь некоторые из них.

Елена Чиркова
независимый финансовый аналитик, доцент факультета экономических наук НИУ-ВШЭ

Взято отсюда

Tags: нефть, развивающиеся страны, ресурсное проклятье, ресурсы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo perfume007 december 15, 23:59 19
Buy for 20 tokens
В продолжении по циклам солнечной активности. Спасибо taxfree за тематику данного поста. Как утверждается Владимиром Левченко - после экстремумов, т.е. максимумов и минимумов солнечной активности, на следующий год всегда наблюдается провал в темпах роста мировой экономики. Левченко утверждает,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments