Финансовый парфюмер, там где запах денег... (perfume007) wrote,
Финансовый парфюмер, там где запах денег...
perfume007

Categories:

Возникновение и развитие нефтегазовой зависимости России

Российская нефтяная отрасль появилась в XIX веке в Баку. Этот город был частью ханства, которое было присоединено к Российской империи лишь в начале столетия. К тому моменту уже начала появляться простейшая нефтяная промышленность, и в 1829 году в этом районе насчитывалось восемьдесят два вырытых вручную колодца. Однако объем нефтедобычи был совсем небольшим. Развитие этой отрасли сильно сдерживалось отсталостью региона, его расположением вдали от промышленных центров, а также коррумпированностью, деспотизмом и низкой квалификацией царской администрации, которая управляла нефтяной индустрией в рамках государственной монополии. Но в начале 1870-х годов российское правительство ликвидировало монополию и открыло Баку для действующих на конкурентной основе частных компаний. По словам Д. Ергина, это привело к взрыву предпринимательской активности: «Время вырытых вручную колодцев закончилось. Первые скважины были пробурены в 1871−1872 годах, а в 1873-м действовало уже более двадцати мелких нефтеперегонных заводов… Объем добычи сырой нефти в России, составлявший в 1874 году шестьсот тысяч баррелей, десятилетие спустя достиг 10,8 миллиона, что равнялось почти трети от объема добычи в Америке. В начале восьмидесятых годов в новом промышленном пригороде Баку, который и именовался соответствующе — Черный город, действовали около двухсот нефтеперерабатывающих заводов».


На рубеже XIX и XX веков район, прилегающий к Баку, занимал по добыче нефти первое в мире место. Однако уже вскоре ― в течение десятилетия, предшествовавшего Первой мировой войне, ― российская нефтяная промышленность, особенно в районе Баку, начала сбавлять обороты. «Технология нефтедобычи отставала от западной, в техническом оснащении наблюдался застой. Времена, когда она была динамичным элементом мирового рынка, — ее лучшие годы — миновали. За период с 1904 по 1913 год доля России в общем объеме мирового экспорта нефти упала с 31 до 9 процентов».
В сравнении с западными странами Советский Союз относительно поздно начал превращать нефть и газ в энергетический базис своей экономики. Это кажется несколько странным, учитывая, что Россия уже в 1901 году добывала приблизительно 250 тыс. баррелей в сутки, почти наравне с Соединенными Штатами36. Еще в 1959 году почти 2/3 всего потребления энергии приходилось на уголь, торф, сланец и дрова, несмотря на то что уже были открыты гигантские месторождения в Волго-Уральском бассейне37.

После Второй мировой войны основное внимание сначала было уделено восстановлению нефтедобычи в районе Баку, но постепенно происходило продвижение на север, в сторону Волго-Уральского бассейна. Впервые нефть там была найдена в 1929 году38. К началу войны добыча в этом районе не превосходила 2 млн т в год. Крупные месторождения были обнаружены во время войны в 1944 году, но серьезная работа по бурению началась только в 1955-м. «Прошел всего лишь какой-то десяток лет с той поры, когда Сталин горько размышлял о слабости и несостоятельности советской нефтяной промышленности. Но гигантские вложения и усилия принесли результат, который вывел промышленность России далеко за пределы прежнего уровня производства. Новый регион Урала и Поволжья оказался „золотым дном“. С 1955 по 1960 год производство нефти в Советском Союзе практически удвоилось, и к концу пятидесятых годов Советский Союз по производству нефти вышел на второе место в мире после Соединенных Штатов, обогнав Венесуэлу. Реально советская нефтедобыча равнялась трем четвертям всего производства на Ближнем Востоке»39.

Что касается добычи нефти в районе Баку, то даже в 1966 году, на послевоенном пике, она не достигла довоенного уровня ― 1940 года. Добыча нефти в Волго-Уральском районе быстро росла и достигла пика около 1975 года40. (Однако в дальнейшем ее спад происходил гораздо быстрее, чем ожидалось. Во многом именно этим объясняется огромное давление, которое оказывалось на нефтяную отрасль в 1970-е годы в Западной Сибири ― с целью резко нарастить там добычу и компенсировать ее спад в Волго-Уральском районе.)

Пример роста добычи и истощения Волго-Уральской нефтегазоносной провинции в советский период показывает, насколько изменчивой может быть добыча нефти. История, как известно, не знает сослагательного наклонения. Но что, если бы западносибирская нефть не была обнаружена? Как бы это повлияло на решимость руководства страны продолжить проведение косыгинских реформ, целью которых было повысить материальную заинтересованность работников в результатах своего труда? Мог ли переход к рыночной экономике оказаться не революционным, а эволюционным, как в Китае? История не знает сослагательного наклонения, но это было бы вполне вероятно — исходя из политэкономических объяснений ресурсозависимости.

Третьим по счету главным нефтяным районом СССР — и крупнейшим за всю его историю ― стала Западная Сибирь. Если в Волго-Уральском районе период между открытием нефтяных месторождений и добычей нефти растянулся почти на 20 лет (с 1929 до конца 1940-х годов), то в Западной Сибири этот лаг оказался намного короче — только восемь лет (с 1960 по 1968 год).

Первый газ там был добыт в 1953 году. Было уже принято решение ликвидировать геологоразведочные работы в северных широтах, когда из небольшого поселка Берёзово, известного больше тем, что здесь находился в ссылке князь Меншиков, в Тюмень пришла телеграмма об аварии на скважине, которая открыла первый газ в Сибири: «Срочная. Тюмень. Нефтегеология. Шиленко. Выброс при подъеме инструмента. Давление на устье 75 атмосфер. Срочно ждем самолет. Сурков»41.

Благодаря березовскому нефтяному фонтану впервые была доказана региональная нефтегазоносность Западно-Сибирской низменности.

В течение короткого времени после открытия Березовского газового месторождения были обнаружены и другие. Однако промышленное использование газа было намечено только на 1965 год, поскольку предполагалось, что его запасов недостаточно для проектирования и развития магистрального газопровода42. Открытие крупных месторождений нефти и газа стало «полной неожиданностью» для политического и хозяйственного руководства страны и явилось «откровением» для работников Госплана СССР и Госплана РСФСР, которые планировали развитие нефтяной и газовой промышленности и на протяжении многих лет игнорировали решения съезда КПСС о развитии нефтегазовой промышленности в Сибири43.

Первый нефтяной фонтан в Западной Сибири был получен лишь после пяти с лишним лет геологоразведочных работ — в 1960 году на Шаимском месторождении. В 1961 году усилия были сконцентрированы в районе Широтного Приобья. В результате получили мощнейший нефтяной фонтан вблизи селения Мегион, и это положило начало «большой нефти» Сибири. После этого в короткие сроки были разведаны и другие крупнейшие месторождения, включая «супергигантский» Самотлор в 1965 году (стоит отметить, что он был запущен в эксплуатацию в рекордно короткие сроки — первая промышленная скважина была завершена уже в апреле 1968 года44).

Практически все открываемые в 1961−1965 годах западносибирские месторождения относились к разряду уникальных по принятой в советские годы классификации, поскольку извлекаемые запасы каждого из них превышали 300 млн т. Эти месторождения характеризовались чрезвычайно высокими дебитами эксплуатационных скважин ― свыше 100 т в сутки (во второй половине 1970-х и в 1980-е годы они начнут резко падать, что приведет к двум острым кризисам добычи нефти в СССР). Кроме того, к середине 1960-х годов геологи сделали вывод, что на севере Тюменской области, в Ямало-Ненецком автономном округе, сосредоточены огромные, не имеющие аналогов в мире запасы природного газа45.

Стоит отметить, что западносибирские месторождения находились в очень сложных климатических условиях (хотя и менее сложных, чем восточносибирские, которые Россия планирует осваивать в среднесрочной перспективе). До 70−80 % территории занимали практически непроходимые болота. Геологам приходилось работать только в зимний период, когда многие болота промерзали и могли выдержать тяжелую технику. Зимой температура опускалась до минус 30 градусов (иногда и до минус 50) при сильных шквалистых северных ветрах. Какие-либо коммуникации или социально-бытовая инфраструктура первоначально вообще отсутствовали. На севере же Тюменской области ― в «хрупкой тундре» ― мельчайшее вмешательство человека приводило через короткое время к образованию оврага и полному разрушению ягельного слоя46.

Здесь уместно вспомнить, что главным негативным последствием «голландской болезни» обычно считается тот факт, что обрабатывающая промышленность, которая недополучает ресурсы при расширении сырьевого сектора, генерирует гораздо большие в сравнении с ним положительные эффекты (правда, исследования свидетельствуют, что это не всегда так). Приведенный выше пример показывает, что сырьевой сектор может также наносить огромный ущерб природе в местах с хрупким экологическим равновесием. Если бы в каждую тонну проданной нефти включался налог, равный ущербу от ее добычи, очевидно, что издержки бы значительно возросли, а размер нефтяной ренты, соответственно, уменьшился бы на сумму налога. Уже одна эта отдельно взятая мера послужила бы существенным катализатором диверсификации экономики47.

После открытия западносибирских нефтегазовых месторождений перед руководством страны встал вопрос о стратегии освоения данного региона — с учетом его огромной перспективности и в то же время удаленности и неосвоенности. На наш взгляд, очень любопытен следующий момент: уже в 1961 году, в новой программе партии, принятой на XXII съезде КПСС, указывалось, что к 1980 году добыча нефти должна была увеличиться почти в пять раз и достигнуть 690−710 млн т. Добычу газа предполагалось увеличить в 15 раз, с 45,3 до 680−720 млрд куб. м, ― все это в рамках провозглашенной идеи Н. Хрущева, что «уже нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Стоит отметить, что рост промышленного производства планировали ускорить в сравнении с добычей нефти в шесть раз, а сельскохозяйственной продукции — в 3,5 раза48. В действительности, даже несмотря на интенсивнейшую эксплуатацию западносибирских нефтяных месторождений в 1970-е годы, добыча нефти в СССР с 1980 года достигла лишь 603,2 млн т. И это притом что страна находилась на первом месте по нефтедобыче в мире. Даже в рекордном 1987 году добыча — 625 млн т — составила намного меньше той, что была запланирована в 1961-м49. Еще более удивительно, что эти планы были составлены в то время, когда еще не было известно о крупнейших нефтегазовых месторождениях.

По-видимому, принимая в начале 1960-х годов столь амбициозные планы по росту добычи нефти и газа, советское руководство рассчитывало на воздействие следующих факторов:

бурный рост промышленного производства с темпом прироста примерно 9,9% в год (начиная с 1962 года, следующего за съездом);
резкое повышение автомобилизации населения и рост доли перевозок автотранспортом;
замена угля более энергоэффективными нефтью и газом в энергетическом балансе страны.
В таком случае ежегодный темп прироста добычи нефти в 8,8 % в 1962–1980 годы не кажется слишком большим и предполагает, что энергоемкость промышленного производства должна была несколько возрасти. Вообще говоря, подобные темпы роста промышленного производства — около 10 % в год — хоть и велики на горизонте двух десятилетий, но не являются уникальными. Прежний опыт самого Советского Союза, беспрецедентный экономический рост Японии в 1955−1990 годах, Китая в 1979−2007 годах и ряда других стран (в основном восточноазиатских «тигров») показал, что это возможно. Но здесь нужно учесть два фактора.

Во-первых, гораздо легче расти при изначально очень низком уровне экономического развития, а в 1970-е годы в СССР он был уже не низким по мировым меркам. (Впрочем, есть и контраргумент: еще в 1960 году ВВП на душу населения в СССР и Японии были примерно равны (рис. 3). После этого японская экономика быстро росла еще 30 лет, в то время как советская стала замедляться уже в 1970-е годы.)

Во-вторых, по мере того, как страна становится богаче, доля промышленного производства в ВВП сокращается ― и компенсируется в основном ростом доли услуг. Но в СССР, как известно, сектор услуг был развит очень слабо по сравнению со странами с рыночной экономикой. Очевидно, по этой причине основное внимание в Советском Союзе было приковано к промышленности и сельскому хозяйству.


В целом, если предположить, что советская экономика росла бы такими же темпами, как японская, вряд ли она была бы способна экспортировать хоть сколько-нибудь значительные объемы нефти в 1970−80-е годы ― при имевшихся уровнях ее добычи. Последнее допущение очень важно. Ведь если бы происходило приближение эффективности добычи нефти и газа к передовым западным стандартам — измеряемое как процент сырья, извлекаемого из месторождения, — то и добыча росла бы гораздо быстрее. Кроме того, по свидетельству многих исследователей, экспорт нефти и газа Советским Союзом значительно меньше зависел от конъюнктуры на мировых рынках этого сырья, чем от необходимости удовлетворять потребность в импорте продовольствия и оборудования50. В частности, даже заявлялось, что в случае следования рыночной конъюнктуре СССР должен был бы экспортировать существенно больше нефти в 1970-е годы, когда она была достаточно дорогой.

Хорошим примером здесь являются Соединенные Штаты. С начала XX столетия до 1974 года страна была мировым лидером по добыче нефти, однако страна никогда не упоминается как страдающая от ресурсного проклятия. Все дело в том, что, благодаря очень высокому уровню экономического развития, страна, несмотря на высокую энергоэффективность экономики, потребляла очень много нефти как в производстве, так и домохозяйствами ― из-за сверхвысокого уровня автомобилизации ― и даже была вынуждена импортировать нефть в огромных объемах. В 1988 году СССР потреблял 7,7 млн баррелей нефти в день ― около половины потребления ее в США51 (численность населения СССР в то время52 ― 286,7 млн человек, США53 ― 244,5 млн человек54, следовательно, потребление нефти на душу населения в Советском Союзе составляло лишь чуть более 40 % от уровня США). Это означает, что если бы СССР хотя бы чуть-чуть приблизился к США по потреблению нефти при сохранении прежней энергоэффективности, то превратился бы из экспортера нефти в ее импортера.

ЦРУ в 1977 году подготовило серию докладов, где, в частности, прогнозировался спад добычи нефти в СССР до 400 млн т ― это сделало бы страну нетто-импортером этого сырья55. Однако, как известно, этот прогноз оказался очень далек от реальности (в 1987 году было добыто 625 млн т56).

Поэтому при приближении уровня своего экономического развития к развитым странам, особенно учитывая протяженность и климатические условия, Советский Союз вынужден был бы экспортировать все меньше нефти. Данная мысль подтверждается и теоретическими исследованиями, показывающими, что чем более развитым является производственный сектор экономики, тем выгоднее должна быть добыча сырья, чтобы обеспечить переток ресурсов в сырьевой сектор57. Этот момент также привлек внимание исследователей при поиске адекватных показателей измерения ресурсного богатства страны. В частности, М. Росс отмечает, что высокая доля сырья в экспорте страны может просто свидетельствовать о слабом развитии несырьевого сектора экономики58. Однако даже подобная ситуация не говорит об отсутствии зависимости от экспорта сырья, поскольку поступления иностранной валюты оказываются подвержены очень высокой волатильности из-за волатильности сырьевых цен и высокой доли сырьевого экспорта.

В самом начале 1960-х годов, когда о гигантских западносибирских месторождениях нефти и газа еще не было известно, руководство страны активно продвигало идею строительства Нижнеобской ГЭС (в 1961 году Хрущев говорил о ее строительстве как о решенном вопросе59). Если бы данная идея была реализована, значительная часть нефтегазоносной территории оказалась бы затопленной и, по-видимому, слабопригодной для промышленной добычи нефти и газа. Во всяком случае, добыча была бы нерентабельной, учитывая уровень развития советских технологий в то время.

В первой половине 1960-х годов при обсуждении дальнейшего развития нефтегазового комплекса страны рассматривались две основные стратегии.
Первый сценарий можно назвать умеренным. В соответствии с ним не предполагалось активного освоения западносибирских месторождений в краткосрочной перспективе. Так, в 1965 году руководитель Государственного комитета нефтедобывающей промышленности при Госплане СССР Н. Байбаков уверял, что к началу 1970-х годов оптимальный объем добычи нефти в Западной Сибири должен составить 15 млн т, а к 1980 году — 200–250 млн т при добыче в европейской части страны 450–500 млн т60. В реальности уже в 1970 году добыча нефти в этом районе достигла 31 млн т, к 1975-му — 145 млн т, а в 1977-му — уже около 210 млн т61. То есть западносибирская добыча взяла гораздо более быстрый старт, чем того ожидал Госплан. Также не планировался активный экспорт нефти и газа в страны дальнего зарубежья. По мнению сторонников данного сценария, его реализация не предполагала серьезного риска. Но они основывались на допущении, что в Волго-Уральской нефтегазоносной провинции есть значительные и относительно легко извлекаемые запасы нефти. Действительно, добыча здесь в 1965 году (173,5 млн т) была еще далека до максимума (225 млн т), который предстояло достичь лишь через 10 лет. Но в 1980 году добыча упадет до 188 млн т, в 1985-м — до 135,5, а в 1990-м будет добыто лишь 109 млн т62. И важно не только то, как она падала, но и то, что падение происходило быстрее, чем того ожидало руководство страны (между тем еще в середине 1960-х некоторые специалисты начали указывать на негативные тенденции63). Однако в середине 1960-х годов многим и в Госплане, и среди специалистов нефтегазовой отрасли было отнюдь не очевидно, что это произойдет. Умеренный вариант в целом предполагал, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Но, как часто бывает, из-за недостатка информации его защитники не смогли понять, что он содержит еще больше риска, чем освоение Западной Сибири.

Второй вариант — активное освоение западносибирской нефтегазоносной провинции ― представлялся Госплану в начале 1960-х годов очень рискованным. Тогда в ответ на предложение крупных руководителей из Тюмени организовать там ежегодную добычу 10–15 млн т нефти заместитель председателя Госплана, даже не посмотрев на геологические карты, разложенные перед ним, заявил: «Огромные запасы нефти и газа, о которых много говорят тюменцы, не более чем плод провинциального и больного воображения… Надо прекратить дурить всем головы и заняться своими делами»64.

Однако среди сторонников второго варианта вскоре оказались министры газовой и нефтяной промышленности, а также министр геологии, и этот вариант победил. В его пользу были приведены очень весомые аргументы.
Во-первых, наличие гигантских месторождений позволяло сосредоточить имеющиеся ресурсы только на их освоении, даже не затрагивая остальные. Во-вторых, открытые тюменские месторождения находились относительно близко к европейской части России и к Уралу, очень крупному промышленному району, — существенно ближе, чем, например, месторождения в районе Баку или Грозного. В-третьих, советское руководство помнило об опасности, возникшей в годы Второй мировой войны и связанной с расположением основных месторождений нефти и газа в районах Баку и Грозного — в относительной близости от государственной границы. В целях не допустить немцев к этим месторождениям они были сознательно повреждены, что поставило под угрозу обеспечение Советского Союза нефтью во время войны (в значительной степени помогли поставки по ленд-лизу65 из США в размере 2,7 млн т бензина66), а также привело к резкому падению там послевоенной добычи.

Наконец, в-четвертых, предполагалось снизить издержки освоения Западной Сибири за счет широкого использования вахтового метода работы, когда для работников не требуется строить постоянное жилье и всю необходимую инфраструктуру. Министр нефтяной промышленности СССР в 1977–1985 годах Н. Мальцев подтверждает, что страна не располагала тогда необходимыми финансовыми и материально-техническими ресурсами: «Желание быстрее освоить этот огромный регион и получить максимальную отдачу при минимальных затратах привело к тому, что вопросам капитального обустройства, рассчитанного на длительный период, не уделяли необходимого внимания»67.

Ставка на второй, интенсивный вариант оправдала себя ― если, конечно, оценивать его с позиций среднесрочной перспективы — в период до начала 1980-х годов. После 1965-го были открыты 11 крупнейших месторождений, пять из которых являются «миллиардерами» по начальным геологическим запасам: Самотлорское — 6684 млн т, Федоровское — 1822 млн т, Мамонтовское — 1349 млн т, Лянторское — 1954 млн т, Приобское — 1987 млн т)68.

В целом можно заметить определенную закономерность в том, как производили добычу нефти в Советском Союзе. К разработке нефти в новом районе переходили, когда ее добыча в предыдущем основном районе начинала резко падать ― и, как уже было сказано, иногда гораздо быстрее, чем ожидалось. Так, добыча в Волго-Уральском районе, начавшаяся в конце 1940-х ― начале 1950-х годов, компенсировала ее спад в районе Баку, а добыча в Западной Сибири ― спад в Волго-Уральском районе. Причем каждый раз прирост добычи в новом районе более чем компенсировал ее спад в старых.

Несмотря на резкий рост добычи в Западной Сибири, руководство страны требовало добывать еще больше, гораздо больше нефти. Тех нефтяников региона, кто поддерживал данное требование, в отрасли называли оптимистами, а тех, кто сопротивлялся ему, — пессимистами. Как вспоминает последний руководитель Главтюменнефтегаза В. И. Грайфер, прослыть «пессимистом» было опасно: «Не враг народа, но заведомый конец карьеры. Поэтому приходилось обеспечивать „оптимистические“ планы любой ценой»69. В 1977 году, после резкого разговора с министром нефтяной промышленности Николаем Мальцевым, требовавшим повышения добычи, тогдашний руководитель Главтюменнефтегаза умер от инфаркта. Его преемник Феликс Аржанов был уволен в 1980-м за попытку удержать план добычи на 1985 год на уровне 340 млн т (в 1980-м во всей Западной Сибири было добыто 312,7 млн т), в то время как первый секретарь Тюменского обкома партии Г. Богомяков требовал повышения добычи до 365 млн т70. В начале 1980-х годов сотни руководителей западносибирской нефтяной отрасли включая двух последующих начальников главка были уволены за невыполнение завышенных планов71.

Вполне возможно, что значительная часть «вины» в невозможности резко нарастить добычу лежала на самой плановой системе, а точнее — на системе стимулов, создаваемых ею. Например, поскольку плановые показатели обычно устанавливались в единицах некоторой физической величины, разумным показателем для геологов представлялось число пробуренных метров скважин. Казалось, что чем больше это количество, тем лучше работа геологов. Но геологи вскоре поняли, что чем глубже они бурили, тем тяжелее было бурить72. В результате они быстро разработали практику бурения мелких скважин. Как указывалось в газетной заметке, «глубокое бурение означает уменьшение скорости работы и уменьшение премий»73. Но без все более глубокого бурения невозможно было прежним темпом наращивать добычу нефти, поскольку новые месторождения были все более мелкими. По мнению геолога Джона Грейса, «советская плановая система была тут ни при чем; это было всего лишь отражением нормального распределения размеров месторождений, наблюдаемого во всем мире»74.

Но, возможно, эта удача, а также огромные усилия по геологоразведке сыграли злую шутку с Советским Союзом (а также Россией в 2000-е годы). Появление новых огромных нефтегазовых месторождений каждый раз позволяло откладывать переход к более эффективному использованию энергии. Кроме того, что не менее важно, это порождало очень высокую волатильность добычи (а следовательно, и экспорта нефти, и доходов от экспорта нефти), что считается одним из главных проявлений ресурсного проклятия ― но только в тех случаях, когда страна не имеет хороших инструментов для преодоления волатильности доходов, например стабилизационного фонда, развитого финансового рынка и др.

Tags: Россия, история, нефть, нефтяная зависимость, ресурсное проклятье
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo perfume007 декабрь 15, 23:59 19
Buy for 20 tokens
В продолжении по циклам солнечной активности. Спасибо taxfree за тематику данного поста. Как утверждается Владимиром Левченко - после экстремумов, т.е. максимумов и минимумов солнечной активности, на следующий год всегда наблюдается провал в темпах роста мировой экономики. Левченко утверждает,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments